Так думаю я, и со мной все прогрессивное человечество

Мой город засыпан снегом.

Прощай, Белград. Мы не увидимся до весны. Мне не хватает тебя до боли в суставах и шее. Если когда-нибудь, ты знаешь. Только к тебе.

Когда же приедет высокий и лохматый, у коорого вся жизнь - время цыган, один жест - любовь, одно слово - сладкая хурма, один взгляд - поыхающие бумажные корабли. Когда же он приедет и спасёт всю эту суету.

ЧЕЛОВЕК Его уста замкнули цепями, Приковали к скале обреченных И сказали ему: "Ты - убийца!" Отняли пищу, одежду и знамя, Бросили в камеру обреченных И сказали ему: "Ты - вор!" Отовсюду его изгнали, отняли у него невесту И сказали ему: "Ты - бродяга!" О кровавые глаза и ладони! Пусть не видно конца этой ночи, День настанет - и тюрем не станет, В прах рассыплются звенья цепи! Умер Нерон - а Рим бессмертен... Глаза - оружие человека! Зерна колосьем, томимых жаждой, Превратят пустыню в цветущую ниву...

Я вернулась, влюбилась, вдохновилась.
Вокруг меня до сих пор всё яркое, пахнущее, цветное, любящее.
Друзья, мой милый и лангусты.
Пора возвращаться к истокам, зимой едем в Баракоа.

Куба, любовь моя.
А до бабушки так и не доехала. Зависла в Тринидаде, так и не смогла расстаться один раз. Три дня прощанья, почти как три часа темноты.

Раз в месяц в мою жизнь являются уважаемые и дорогие мне люди, озаряют её смыслом и помогают провести ещё немного времени без мыслей о суициде на концерте Бритни Спирс. Они приходят, улыбаются, садятся на край кровати и сидят, сложа ручки и обнажая миллион солнечных морщинок вокруг глаз. Потом вздыхают, гладят меня по голове и тихо уходят в коридор, закрывая за собой дверь и не оставляя ничего кроме полоски электрического света, заливающего пыльный пол комнаты и разбросанные тапки. В такие минуты на голову мою спускается озарение и кажестся, будто мне снова лет шесть и ноги не достают до края кровати.

Раз в месяц приходят такие люди. Являются такие люди.

А остальные просто окружают моё существование, бок о бок ездят со мной в метро и строчат смс, где "бля" пишется с большой буквы, а знаков препринания вовсе не существуют. Именно они и подталкивают меня на мысли о Бритни Спирс и суициде. Но в отличие от первых они приходят ко мне каждый день, без отмен (почти) и расписаний, без вздохов и электрических мыслей. И скорее всего, это и есть моё настоящее, одной полоской света отделённое от того, что помогает мне проживать.

А Ману Чао всё-таки был прав,
да-да. Он прав, всегда прав.

Итак, в 19 лет пора начинать всё заново. Спасибо миру, что у меня есть люди, у которых есть я. Спасибо миру за то, что дал мне человека, слова которого я ставлю выше всех других. Спасибо, за эту встреу и его доброту. Он как ангел. Спасибо за силу и. Встретимся через месяц. Место - его дом. Время - только наше.
 

Que nunca se muera la rumba. Que no la dejemos morir. Hasta que tenemos fuerzas.

Solo dame volar en el cielo, dame llorar y llorar. Infinita tristeza, viento de Washington. Y llore y llore y llore y llore y llore.

Всё изменится. Всё.

а бывает и так, что живёт он на другом краю света, где солнце - когда у нас снег, где ночь когда у нас - белым-бело. Бывает так, что танцует он так, как снилось всю жизнь, и случается, что тебе посчастливилось наизусть знать, как он улыбается, как крошки утренней булки путаются у него в усах, как он играет в шахматы, и какая у него она.

в жизни очень нужна опора. без неё никак. Как у Че был Фидель, исправляющий пороки нарождающейся революции, за спиной Дали стояла Гала, а этот знакомый усач крутит в руках хрупкую его опору на всю жизнь. Эх, в такие минуты восемь бы пачек мороженого.

Но прочь американскую лубочную реальность - предамся лучше изучению набивных частотромбованных свай в пластичном грунте.

...Каждый день он ходил на почту за бандеролями с книгами, которых на самом деле не было. Но до последней минуты своей жизни он был уверен, что получает их. А прошлой осенью он вдруг заявил, что все книги вылетели в окно и с перелётными птицами устремились в тёплые края. И побежал на улицу смотреть, как они улетают на юг. А потом рассказывал, что некоторые из них запутались в электрических проводах, поранились и упали на землю...

друзья мои осиротели.
как это грустно бывает - никого не видеть.

как это грустно бывает.

а мы всё о том же, о мире.

Живёт на свете друг и брат по имени Александр.

Вернее так.

Сидит в тюрьме друг и брат по имени Александр. Тюрьма с высокими стенами, восковыми охранниками и поножовщиной, всё как полагается. Стоит это замечательное заведение в Польше, неподалёку от славного города Кракова и Закопан.

И самая тёмная зависть, живущая у меня в пятках-самом далёком от сердца уголке-просыпается и начинает кипеть, когда я слышу новости от этого самого Александра. Потому что в конце концов, каждому своё. Иногда и мне хотелось бы сидеть в тюрьме с поножовщиной и жено-мужчинами, не важно с кем - важно за что.

Друг и брат Александр - дурашливый, но очень искренний и чистый сепаратист-антиглобалист-зелёный и всего по немного. Но он один из немногих, если не сказать единственный, кто делает и добивается. Делает и получает срок. А люди получают хлеб и свободу. Вот так, чтобы накормить сотни, нужно посадить одного.

Свободу моему брату, свободу народам, свободу свободе.
Дайте свободы свободе.

живых к живым

мертвецов к мертвецам

детей к их отцам

"я остановлю эту свадьбу абсолютно элегантно

ты пойдёшь в армию, чёрт побери твою половую зрелость!"

гении остаются гениями, сколько людей бы их не любили. Срочно в Сербию.


Еслиб я был Марадоной, я бы никогда не ошибался,

правда?

Шенген - капризный мужчина, хрен его знает, улыбнётся он мне теперь, или как обычно. Написала одна потрясающая из Барселоны. Пора менять мир, кидать дротиками в американцев, кормить угандских детей и, врочем, всё тоже самое. Если господин Шенген мне улыбнётся, то невидать мне летней практики, и ринуться мне в самую пучину фестиваля Esperanzah!, давнего моего друга и соратника. Увидеть мне крёстного, от которого недавно пришла сказка на баскском языке, вспомнить про низенького такого аккордеониста, и вообще наконец провести время другой моей жизни, заграничной-счастливой-родной, которая не устаёт писать, присылать, звонить и скучать даже тогда, когда у меня уже нет на это сил. Валенсия дерётся со страной Басков, а Барселона и моя работа на радио esperanza тихо ликуют. Ну как же я без радио! Пишет каталанский архитектурный, пишет новый родной и милый сердцу, пишет начальница из Барселоны, пишет крёстный и новая семья, которой меня нехватает. Организовываем себе жизнь за пределами столицы. После Испании едем с моими музыкантами на Балканы, гастролировать по разваливающимся памятникам архитектуры и крепнущему национальному самосознанию. Увидеть моих сербов, поцеловаться и выпить ракии, от которой глючит и кажется, что стены улыбаются. Там есть такие сигареты - "Дрина" называются. Я от них плачу. А сербы потрясающе танцуют сальсу. Потанцевать и отпраиться к бабушке в Сантьяго. Билеты на самолёт Москва-Гавана-Москва давно уже лежат на полочке, и три недели кубинского запоя за рулём каделака нам обеспечены. Раскалённый мобильник трещит рядом на столе. Племянники, кузены, друзья, бабуля - большая кубинская семья крутит сигары и уже приглашает на ужин. Бабушка Мария, тётя Фелисидад, друг Даниэль и за ними ещё огромная толпа незнакомых улыбающихся родственников. Люблю лето. А больше люблю весну и осуществлять планы. Люблю, когда хватает денежек. И заслуживать отдых. Иметь право. И бабушку, и новую семью в Испании. И старую тут. В России. А вчера позвонил дядя из Норвегии. Хочет лицезреть мою потрясающую физиономию. Такой он тролль.

Ёлки, а месц это же всего четыре недели!
Успеть. Гастроли, бабушку, дядю, брата, который танцует фламенко, радио, на радио. 24 июня в Загребе Фердинанд!

радио надежды.

А счастье в том, чтобы ,так не разу не увидев, почувствовать, что оно есть.

Когда в 15 лет у меня умер парень, я плакала долго. Потом замолчала и не говорила почти ничего. Постригла волосы и пошла в театр. Как-то раз вся эта история очень помогла мне и я стала тем, кем являюсь сейчас. А я всё плакала и плакала, пока мне кто-то не сказал, что уже хватит и что пора придумать что-то новое.
Когда в 16 лет умерла тётя, племянница и моя подруга, я очень испугалась.
Когда в 17 лет умерла бабушка, я подумала, что вроде как это было вполне логично. Через 2 месяца умер сосед снизу. Через месяц пришлось сочинить кое-что получше и прятать свой страх туда. Через три месяца я бегала в больницу и ночами сидела со внезапно заболевшим другом. Он умер через неделю и я нашла тогда нехорошую записку у него в кармане. Вернее, её нашла его  мама, и тогда меня не пустили на похороны.
Когда в 18 лет из Польши мне позвонили старые друзья и сказали, что разбился Сашка, я стала размеренно подыскивать похоронное агентство, потому что стала "мэтром похоронных дел", как назвал меня однажды молодой милиционер с первого этажа. Каждый раз когда кто-то умирал, он был свидетелем моего отчаянного запоя и разделял со мной бутылку водки. Мы всегда сидим на крыше возле телеантенны и кидаем сверху всё, что подвернётся под руку. Особенно когда внизу стоят свадебные лимузины с пупсами и канделябрами. 
Осенью умер от порока сердца один важный для меня человек. Он умер так.

ещё в детстве ему сказали что он не доживёт до 25. И в 24 года его положили в стационар, чтобы не подвергать его жизнь опасности. За год я была у него три раза, приносила диски, прогорклые апельсины, от которых у меня у самой диатез, и детские сказки. Мои сказки он всегда читал с удовольствием, улыбался живо и долго ходил по палате, шлёпая босыми ногами и раскидывая полы рубашки. Я пришла к нему в четвёртый раз на его день рожденья. Подарила новую историю про человека из сундука и зелёные мандарины, от которых у нас обоих диатез. Подумала, что приходить так редко совсем уж нехорошо, и что надо выбираться к нему чаще. Он умер в день своего 25го рождения. И понеслось.

Был бы жив - всё равно не приходила бы. Неприятно это осознавать. Какие глупости.

Дело житейское ведь, правда.

Zdes v Belgrade my edim zharenye kashtany, slushaem turbo-folk, pliuemsja ot Kusturicy y putaem vse yazyki mira. A Kalemegdan vse tak zhe blestit raketnicami i golymi skulpturami. Po ulice knjaza Mihaila vse begayut prodavcy mimozy y shnurkov. Vse te zhe razdobrevshye ot goloda temnovolosye starye serby obnimayut y smeyutsja v usy. A molodye vse takzhe plenitelno smushautsja. Videla dom prababushki.

Eshe odin gorod navsegda v moem serdce.
ke kaze patka? - kva. 

ya schastliva.


dozhd moi vechnyj sputnik.

Сказка про серую принцессу и перекати поле.

Возле букумирского леса под самой Будвой, окружённый чёрными православными сёлами и золотыми куполами, стоял дворец. Его залы были такими большими, что звук уходящих шагов гостя мог отскочить от пола, теннисным мячиком проскокать по стенам и вылететь в окно. Поэтому в целях экономии королевского стекла окна во дворце вечно были распахнуты настеж.  В прекрасном дворце с вечно распахнутыми окнами жило всемогущее перекати поле. Днями и ночами оно каталось по залам дворца, вело интриги против министров, объявляло войны и перечитывало Игнатия Лойолу. Слава о нём шла на весь Которский залив, даже из Загреба приезжали караваны туристов, поглазеть на знаменитое "черногорское чудо". Дворец и перекати поле с радостью принимали гостей.

Под вечно распахнутыми окнами перекатипольного дворца простиралась пустыня.

Круглый год по ней бродили ветра и черногорские лошади. Лошади паслись под плакучей ивой, а покой их стерегла серая принцесса; сидя на ивиной ветке, она играла на рожке, и на каждой взятой ноте "си" земля вокруг принцессы тонула в бездне, засасывая лошадей, ветер и песок, домики из близлежащих косоварских деревень и караваны туристов из Загреба. Каждую ночь серая принесса белила лицо пудрой, усердно красила щёки варёной свеклой и примеряла сотню плотных бархатных перчаток, чтобы наутро прийти в Будву на рынок и купить еды для черногорских лошадей. Люди боялись серого цвета её кожи; хотя и жалели её, но близко не подходили. Серое платье принцессы потеряло форму, отвисло на локтях и немножко порвалось по шву. Стоптанные туфли она аккуратно подбивала снизу косочками коры, потому что ни один обувщик не хотел чинить обувь серолицей незнакомке. У принцессы болел зуб, но стоматологи боялись её не меньше, чем продавщицы проросшего овса на базаре. Не боялись её только молчаливые черногорские лошади.

Тем временем перекати поле важно каталось по дворцу и без приглашения закатывалось во все королевские залы. Шагов его слышно не было, эхо шелестящих сухих прутьев тонуло в тяжёлых портьерах с вензелями, поэтому никто никогда не знал точно местоположения перекати поля. Угнаться за ним было невозможно, поэтому министры посылали лучших своих агентов в город, снабжало их фотоаппаратами, рациями и приборами шпионского слежения.

Ветер, дующий с Сербии, приносил северных людей и холодные отзвуки Букумирского озера, волновал Будву и весь Которский залив, розовощёких продавщиц и нервных стоматологов. Когда ветер дул с Сербии, серая принцесса надевала своё платье шиворот навыворот, брала лошадей под уздцы и брела с ними на край пустыни, встречать кочевников и продавать им горячие лепёшки из рисового порошка.  


* * *

пошла я в кино на Вуди Аллена.
великая писательница сказок без конца.

По лестницам и коридорам бежит УСТАЛОСТЬ.
одинокая, несчастная, маленькая.
а вслед ей все говорят: "Как же мы от тебя УСТАЛИ!"

в
сумеречной Москве

ходят все понурые.

в этом году очень много людей умерло -
знакомых, незнакомых,
старых-молодых,

ангелов-сволочей,

тех, с кем познакомилась только после смерти,

кто мог принимать у меня экзамен

был чемпионом мира по странной игре с черпаками

растил сына

боролся за безнадёжную свободу

собирал в себе все признаки идиотизма

старел

жил

вдыхал скандинавский ветер

гладил чужие рубашки

и был отцом
матерью
другом
боссом
начальником
уборщицей
был.

А сказку я допишу.
Как же моя племянница без сказки от русской тётки будет?

Допишу и пошлю бандеролью ей в Буенос Айрес.





 

Моё ПЕРВОЕ, самое РОЖДЕСТВО.

снежинки. костёл на 1905. барашки и хлев. немного странно. мало народу. но


хочется улыбаться

и я улыбаюсь.

с Рождеством,

Дева Мария.

Такая церковь для детей.

Жил-был однажды город.

Огромный и шумный. Он был тааакой большой, что районы его жили
в разном времени; центр вступал в новое тысячелетие, в то время как окраины топтались в девяностых.

Когда центр просыпался, окраины уже толпились в метро и занимали рабочие места. Север пел колыбельные югу, а когда на восток приходила зима, запад ещё купался в грязной реке, играл в волейбол и делал из песка маленькие замки. Поэтому зима для него каждый год 1 декабря наступала совершенно неожиданно. Город боялся перемен и всё время менялся. С высоты птичьего полёта он всё больше походил на муравейник, сотканный из зевот; он рос, рос, рос, наполнялся муравьями. Жители его бегали по полу, по стенам, по потолку;

снизу и сверху, под землёй и на крышах - везде кто-то жил.

И каждый муравей был королём своей комнаты. Те, кто жил в коммуналках, правили стульями, туалетами или общей газовой плитой.

В городе каждый ребёнок умел водить машину. Машины ели в ресторанах, мылись в душе, знакомились в пробках.

Те, у кого машин не было, в пробках стоять не могли, хотя очень и очень хотели. Они бежали в метро, на трамвай, на автобус, бежали утром на работу, бежали, засыпая и уже похрапывая, бежали, завтракая на ходу, опаздывая, сморкаясь, встречая знакомых, бежали, заводя детей, женясь и умирая.

В центре города стояла Красная Площадь Серого Цвета. Толпились японские туристы с фотоаппаратами в надежде запечатлеть встающего из ящика Вождя, толпились серолицие пионеры в возрасте, с флагами, гимнами, гвоздиками и тоже с фотоаппаратами, не знаю уж, им-то зачем. Хотя, может, тоже кого хотели запечатлеть встающим из ящика. 
Туристы кидали монеты на нулевой километр на радость бомжам и пионерам; по площади горцевали милиционеры, рабочие рыли трубы, студенты играли в тарелку и мяли газоны, школьники за деньги прыгали вниз головой в фонтан, обнимались со скульптурой золотой рыбки и снова прыгали. 
У Красной Стены за табличками с именами вождей ухаживали солдаты и монахи. Солдаты - по приказу, монахи - просто так. Они чистили чёрный блестящий камень, подрезали траву, смывали белые голубиные следы и аккуратно подкрашивали отколовшиеся кусочки. Вожди всегда их недолюбливали: рушили колокольни, грабили храмы, отрицали церковь, ну, и прочие мелочи. Церковь хранила великое молчание. 
Храмы сверху вниз смотрели на пионеров, звенели, путая верёвки.

Город жил, процветал, рос и сиял куполами. 

На южной окраине города, в далёком от центра 92м году жила волшебница.


* * * конец начала * * *

 

три, три, три осенних месяца

без вестей.

вчера я сидела на кровати и рассказывала другу о том, что нужно бежать вперёд, что очень нужны деньги и так хочется всё уметь. О том, какой большой мир вокруг и что всегда нужно помнить о смерти. О том, что потеряла Дашку и что всё это такой бесконечный круговорот. Вспоминали про Млечные Пути и молоко, про кувшины из глины и лошадей с хвостами длинными, как следы на воде. Смеялись и говорили о будущем, которого у него нет.

я оглянулась и посмотрела на стену. На пупырчатых обоях чёрные-белые фотографии в рамах, чертежи на кальке, вырванные листы прикреплены степлером. Крафт по всей комнате. На листах пресс-релизы, портреты испанцв карандашом. Дашкина карта ISIC вместо линейки. Кассета "Бостонского чаепития" двухлетней давности. или трёх, чего там. И везде списки того, что нужно сделать сегодня, на неделе, в этом месяце, до конца Нового года... посмотришь на записки и подумаешь, что мне лет 40.

его нет. нет на кровати, нет в комнате. его нет уже несколько лет.

и всё это возможно только потому, что кто-то протащил эту память. Столько людей вокруг, их так много. Но как-то выходит, что рядом только один, только один.

который исчезает каждый раз, как поворачиваешь голову.